^Back To Top

logo

Репрессии и кто их инициировал.

Анализируя подлинные причины нашего исключения из Союза, я пришел к выводу, что глухое недоброжелательство по отношению к нашей группе, перерастающее в откровенно враждебные действия, проявлялось задолго до исключения. Так, Грабовского, победителя всесоюзного смотра молодых композиторов, музыканта, энциклопедически образованного и всесторонне развитого, дважды отстраняли от работы в консерватории. Галину Мокрееву лишили возможности преподавать в старших классах специальной музыкальной школе имени Лысенко, а потом ей вообще пришлось уехать из Киева. Владимира Губу, который довольно успешно работал в области киномузыки (участвовал в создании таких киношедевров, как "Каменный крест", "Захар Беркут", "Князь Данило Галицкий" и другие), под надуманным предлогом был исключён из Союза композиторов. Пребывая в турпоездке по ГДР, он не сдал деньги на венок, возлагавшийся к памятнику Воину - освободителю в Берлине. Как оказалось, никакого злого умысла у него не было - просто окончились деньги. Это произошло уже после истории с нашим исключением, разница была лишь в том, что мы что-то там "совершили", а он что-то там "не совершил". Снова - длительные тяжбы, поездка в Москву к Хренникову, душевные переживания и - восстановление в правах без малейшей компенсации за моральный ущерб. Осталась лишь крылатая фраза тогдашнего председателя правления Киевской организации Союза композиторов А. Билаша: "Ми Губі переріжемо аорту!" (это была угроза отнять у композитора возможность сочинять киномузыку).

Были в истории нашей композиторской группы и трагические случаи. Вторым случаем самоубийства после гибели Галины Мокреевой стал уход из жизни очень молодого талантливого композитора Петра Соловкина. Тяжело переживая бесперспективность своей творческой карьеры, обладая тонкой, незащищённой душевной организацией, в приступе тяжёлой депрессии Соловкин покончил с собой. Судьба ещё одного нашего товарища, Владимира Загорцева, сложилась несчастливо. Однажды он, находясь в ресторане с двумя знакомыми женщинами, вступился за честь одной из них, оскорблённой каким-то пьяным подонком, и нанёс ему удар в челюсть - по всем правилам боксёрского искусства. Нокаутированный, к несчастью, при падении ударился головой о камни и тут же умер. На суде Загорцев, учитывая, что он был спровоцирован на драку и при этом не превысил правил необходимой обороны, был оправдан. Но убитый оказался очень важным гэбистом. В результате пересуждения Владимир получил восемь лет тюрьмы.Часть этого срока была заменена на поселение вдали от Киева. Вернувшись домой, Загорцев успешно продолжил свою композиторскую деятельность, добившись неслыханно высоких результатов.

Вспоминается ещё один эпизод, произошедший где-то в конце 60-х годов. Однажды мы с Сильвестровым, придя на работу в музыкальную студию, обнаружили, что она закрыта, и двери её опечатаны. Когда мы обратились за разъяснениями к начальству, нам было сообщено, что решением правления Музыкально-хорового общества, в системе которого находилась наша музстудия, мы уволены с работы по причине непосещения нами педсоветов! Суд, в который мы обратились с исковым заявлением, провёл досудебное расследование, в результате которого была доказана наша невиновность, и, согласно Кодексу законов о труде, мы были восстановлены на работе.

Как и в других подобных случаях, подлинные причины враждебных действий по отношению к нашей группе были ото всех скрыты. Я задавался вопросом: "Ну, кому эта наивная, трогательная, вполне политически лояльная песенка Золушки стала поперёк горла? А что антисоветского нашли в вокализе из музыки к кинофильму "Настоящий человек" (написанному вполне в духе Рахманинова)? Какое отношение имеет музыка Владимира Губы к кинофильму "Захар Беркут" к торжественному возложению венков к памятнику в Берлине?

Почему естественное стремление к новшествам в искусстве у молодых композиторов должно оплачиваться такой дорогой ценой - запретом на профессию, увольнением с работы, голодом, социальной изоляцией?

Ответ на эти вопросы я начал искать в собственной судьбе. Уже давно за мной тянулся длинный шлейф "подвигов", несовместимых с господствующей коммунистической идеологией: я организовал в Винницком музучилище "Клуб имени Стравинского", в котором распространял музыку, идейно чуждую советской молодёжи, я не отработал в этом училище трёх лет, положенных по закону, после окончания консерватории, я досрочно,"механически" выбыл из комсомола, я был участником идеологически вредной группы композиторов, я общался с иностранцами и передавал им свои сочинения без согласия Союза композиторов, я, подобно своим друзьям, упорно не писал "датской" музыки (т.е. музыки, посвящённой знаменательным датам. М.Скорик, например, поставил мне в вину то, что я не писал музыки, посвящённой Ленину!), я был изгнан из Союза композиторов за "хулиганский" поступок, мои сочинения печатались и исполнялись за рубежом, и, наконец, я переписывался с дядей Николаем, бывшим юнкером, который в 1918 году вынужден был эмигрировать и в настоящее время проживал в США. Естественно, такой "послужной список" не мог не привлечь к себе пристального внимания соответствующих органов, и я пришёл к выводу, что все действия, направленные на искоренение свободы творчества в СССР, проще говоря - на моральное и физическое удушение композиторов-еретиков, организовывались КГБ, внедрённому в структуры, занимающиеся культурой -- в министерства, творческие союзы, учебные заведения.

Через несколько лет в конфиденциальной беседе с одним музыкантом оркестра, работавшим в кинотеатре им. Довженко, руководителем которого я был, появилось подтверждение этому. Товарищ этого музыканта работал в КГБ. Знакомясь по долгу службы с досье, заведенными на различных людей, он случайно увидал и моё досье, в котором перечислялись все мои "подвиги". Заключение гласило: "Крайне левый". Я уверен, что все мои побратимы имели подобные досье в картотеках КГБ (а Блажков наверняка имел более радикальную характеристику!).